Солнце подходило ближе. Кирилл Михайлович жмурился и кряхтел. В воздухе пахло комарами и их следствиями на подрумяненной коже. Из сарая доносилось ликующее ржание. Кони пережевывали последнюю табуретку, находя в ней что-то от овса. в кустах прятались уши и один глаз. кустам не нравились ни уши, ни глаз, и они, недовольно съеживаясь от предназначенных для ушей звуков и для глаз видов, изображали перекати поле и пятились к конюшне.
Так прошло полдня и 40 секунд. Кирилл Михайлович поднялся с колен и встал в третье исходное положение, покачиваясь от неуравновешенности. Кони как по команде выплюнули сломанные табуреткой зубы и шепеляво заржали. Кирилл Михайлович невозмутимо откликнулся на ржание аккордом не той тональности, после чего кони появились на свет, покинув темную конюшню.
Прежде чем сесть на коней, Кирилл Михайлович подошел к кустам, застрявшим где-то между дверью конюшни и дровами для прошлого зимнего сезона, и подергал их 14 раз за уши.
- С днем рождения,- говорит. Долго не сидите, простудитесь.
Кусты подмигнули одним глазом. Кирилл Михайлович принялся садиться на коней, которых у него было два. Результат лишь издалека напоминал сидение на коне. Потому как сидел Кирилл Михайлович в воздухе, одной ногой крепясь к первому коню, а другой - ко второму. Кони были специально обучены изображать сиамских близнецов и передвигались очень близко друг другу, играясь хвостами в духе назначенной на понедельник перевязки. Сегодня беззубые рты коней издавали свистящие звуки и, проехавшись 15 минут вдоль поля, Кирилл Михайлович решил заехать к ветеринару Коклюшкину. Коклюшкин сидел на табурете, и, войдя, кони позеленели, стошнившись. Коклюшкин отметил, что кони беременны и прописал им несколько месяцев постельного режима. Кони благодарно засвистели, и Коклюшкин заметил на миг, что у коней чего-то не хватает в приоткрывшихся ртах, но зажмурил глаза посильнее и не признал врачебной ошибки.
Кирилл Михайлович и кони поспешили удалиться, выдохнув только на свежем воздухе: так неприятно попахивало во врачебном кабинете Коклюшкина. Свежий воздух перестал быть собой и разнес по округе новое.
Кирилл Михайлович, как и положено, на несколько месяцев уложил коней в постель и все это время не отходил от них, даже про табуретки забыл. А когда пришло время, коням пришлось в знак благордарности рожать. Поднатужившись, они родили-таки одного жеребца. Коклюшкин, узнав, что не ошибся, напился и упал головой вниз. Кони с каждым днем свистели все чаще, чем зазывали близлежащий народ и экономический кризис, который, бросив все, отправился в путь, спотыкаясь на каждой кочке. Кочки от этого меньше не становились, а кризис, заимев синяки, становился все страшнее.
Когда кризис постучался в дверь конюшни, кони закрывали хвостами жеребцу рот и притворялись, что никого нет. Кирилл Михайлович вообще спал перед телевизором. Кризис помялся с ноги на ногу, увидел кусты, шепнул им в ухо, что он заходил, и пошел прочь. У кустов не было рта. И они ничего не передали Кириллу Михайловичу.
3 коня зашелестели ушами. Пришел Кирилл Михайлович с новой табуреткой в руках, недоверчиво косясь на коней, поставил табуретку под свисающей с высокого потолка конюшни петлей, отошел на время подумать. А когда вернулся. табуретки опять не было. Беззубые рты коней проглатывали их только так. Кирилл Михайлович уже давно ничего не понимал насчет табуреток, каждый день делал новые, ставил их под петлей, выходил отважиться и не обнаруживал по приходу. Его планы откладывались.
3 голодающих коня делали свое дело.

только оправилась от маразматического чувста и свыклась с мыслью: "да. я разговариваю сама с собой по-немецки" (вслух). как на тебе! - новое лингвистическое осложнение.

смышленые глаза сопливого десятилетнего мальчика смотрят на меня в упор, в то время как губы складывают слова и вопрошают: "а как будет "скучный?". я, признаться. привыкла, получать ответ быстро. но мозг тормозит. после некоторой обработки содержащейся там информации он выдает 'boring'. что я и кидаю в мальчика бесспорной истиной. десятилетние ручки выводят в линейчатой тетради "der Film war bori" и замирают в ожидании, мол, а дальше как писать?
я читаю написанное и понимаю, что что-то не то. язык-то не тот. "скучный" в немецкоязычной обработке, мил мой мальчик, я в твоем возрасте знала как свои десятилетние пальчики. знала-знала. и вчера знала. а сейчас забыла. честно признаться - в ту минуту даже фр. свежевыученное "ennuyeux" всплыло, что я беспощадно топила назад.
я снова к мозгу: "скучный. русско-немецкий словарь". а он мне: "сервер временно недоступен", ну что тут поделать.
через 5 минут восстановила по ассоциациям.
старею.

вчера разговор по телефону за соседним столиком (громко):
- да, зайка. я тебя очень люблю и целую, скоро буду.
после того, как завершил разговор, сотрапезникам (еще громче):
- вот сука, за***ла мне мозги **ать.

я - подавилась.
в общем, этот пост не о бытовом лицемерии, не об умело исполняемых социальных ролях и даже не о зооморфных метафорах, напрашивающихся в процессе описания особей разных полов.
нет, этот пост о том, что если подавились - не позволяйте стучать по вам, деликатно откашляйтесь и продолжайте жить.

в языке австралийских аборигенов дьирбал слова разграничены на 4 категории:
1. мужчины; животные;
2. женщины; вода; огонь; битва;
3. вегетарианская пища;
4. все существительные, не вошедшие в три первых класса.
(с)

слесарем петя был хорошим. работа у него ладилась, была ему по душе, да и по карману. имеются в виду незначительные вклады в дело.
так петя купил ящик гвоздей и страшно им гордился.
выходило так. что ящик был многофункциональным атрибутом его бытия.
днем петя целился и пускал гвозди в дело. а перед сном вбивал их себе в голову, ложился в ящик и сладко засыпал.

главное, чтобы гармония.

у прошлого есть будущее.
а у будущего прошлого нет.
как можно в него верить после этого

еще один пунктик моей сраной души.
хочу.

Осьминог Василий и морская звезда первый раз праздновали новый год вместе.
Конечно, у звезды на работе, над пятым поколением сине-зеленых водорослей.
Василий решил сильно не возражать, так только - ради следующего нового года, но звезда предупредила заведомо: долг превыше всего. Василий понимал, что в глубине души ему все равно, главное - вместе.
Поэтому Василий всю ночь был со звездой, но тем не менее в одиночестве. Расправив все восемь ног с привязанными к щупальцам мигающими фонариками, он попивал морскую воду с фитопланктоном в сторонке.
А звезда сияла на самой верхушке морского кустарника. Василий не отрывал взгляда от своей звезды, а проплывающие от лени и бурлящего веселья не поднимали голов. Василию было обидно, а звезде - все равно, любовь к своему делу в ее случае была пятиконечной.
Раз в час к звезде подплывал какой-нибудь блудник и сообщал, что все напрасно - никому и в голову не приходит в наше время обращать внимание на какую-то там звезду. Звезда заливалась краской и не отвечала, только все крепче прижималась к веткам. Осьминог Василий хмурился, от стыда зарывал голову в песок, а иногда он ощущал, что в тайне ненавидит ее работу и даже чуть-чуть ее саму. Ему было страшно от подступившего чувства, и он усиленно отгонял его с помощью воспоминаний, таких, от которых он целиком вместе с четырьмя парами ног расплывался в форме улыбки.
Так прошла вся ночь и еще несколько часов, после чего звезда посчитала свой долг: и он оказался выполненным, спустилась к Василию и устало облокотилась о его плечо. Василий, до отказа набитый солью, приобнял звезду, поцеловал ее в краешек глаза.
И так в обнимку они пошли домой - жить этот новый год вместе.

жизнь такая непостоянная штука. женщины с пустыми ведрами. счастливые билетики. провалы. триумфы. ты. нет тебя. а ноги все несут и несут. успевай только высыпаться.
подобные смены привычны и меня не удивляют. казалось бы - ничто уже -

ан нет. удивляет. например, надпись "осторожно. ступенька!" непосредственно на самой ступеньке.

они долго терялись в ограниченных пространствах бесконечной вселенной, а когда поняли что к чему и нашлись - свободных мест уже не было.
ковер пришлось класть на потолок. умалять значение люстр. держать мир вверх руками.

и как-то уже жить.

человеческая жизнь начинается с плача. неспроста.

Соседу нашему - Никите Степанычу - за вредность производственной деятельности хотели сделать прививку для повышения жизненной силы, но, как полагается, сперва сделали реакционную, чтобы уточнить, причитается ли ему такая прививка по уровню жизнеспособности или не очень.
Так вот, в день реакционной прививки я видела Никиту Степаныча из окна, он пробегал мимо, подпрыгивая на одной ноге и бросаясь в людей взглядами, по доброте душевной прикрикнул мне в поспешно закрываемое окно: "Коли будет у меня реакция положительная, так через три дня сделают мне эту новую прививку прямо на то же место. Потому что сил моих уж нету.". И видно было по Никите Степанычу, что и впрямь хотелось ему на этом поприще преуспеть и заполучить злосчастную.
Да только, как потом мы узнали, начала у Никиты Степаныча реакция уж на второй день положительно проявляться, рука стала надуваться, надувалась-надувалась, да так и лопнула на чем держалась. И прививку ему делать стало некуда.


А Игнат Ипполитович, заслышав про такое, велел Анфисе Геннадиевне три дня во врачевальню никого не пускать.

Как оказалось, Игнат Ипполитович был приступником. У него между делом, пока пациенты надевали бахилы, случались приступы, то злости с озеленением лицевого покрытия, то нежности с соответствующим размахом рук в сторону Анфисы Геннадиевны. Анфиса Геннадиевна такой приступности стыдилась, а посему всегда держала наготове ширму. Как только приступы подступали, она загораживала седовласого старикашку ширмой, а пациентов просила подождать, когда доктор освободится в своей лаборатории. За ширмой Игнат Ипполитович справлялся с подкатившими чувствами и приступно самовыражался. Надо признать, что для Анфисы Геннадиевны эта процедура с ширмой была обусловлена не только чувством стыда и эстетической любвеобильностью, но и не увенчавшимся до сих пор успехом поиском дизайнерской правды по фен-Шую. Поэтому из кармана она доставала фен и шуйометр, подогревала воздух и принималась мерить энергию шагами вдоль и поперек. На этом этапе пациенты, мявшиеся прежде возле порога, и вовсе выдавливались за дверь. А Анфиса Геннадиевна, мысленно устремленная в древнекитайскую философию, двигала свободной рукой ширму и отмечала на полу мелком показатели. Занимательно, но траектория движения ширмы в течение одного рабочего дня походила на траекторию движения земного шара вокруг своей оси. Но, забегая вперед, скажу, что только через несколько лет на месте развалившегося дома сельского врачевателя построят краеведческий планетарий.
Пациенты за линией порога кашляли, чихали, чесались и болели, Игнат Ипполитович, привязанный к ширме еще с детства, находил Анфису Геннадиевну за ее занятием прекрасной и передвигался по комнате вместе с ширмой.
Все это действо продолжалось до тех пор, пока ширма не упиралась в кого-то из пациентов, а значит, выходила за линию горизонтального членения дома. Стрелка на шуйометре, подключенном к переносной по комнате розетке, зашкаливала, из прибора и глаз пациентов летели искры. На этом процедура электрофореза заканчивалась, Игнат Ипполитович, встрепенувшись за обуглившейся ширмой, приглашал пациентов войти и вновь погружался в работу. Анфиса Геннадиевна кусала локти каждому входящему.
И все шло своим чередом.


picture by dead_orange

сердце заперто в грудную клетку.
полет чувств отменяется

ручная кладь - не дикая: покладистее

всю жизнь меня преследуют совпадения.
а началась эта традиция с того, что
я появилась на свет прямо в свой день рождения.

любое счастье в жизни человека омрачается предстоящей расплатой.
например, многие счастливы во время еды. вкусно -полезно, разве нужно что-то ещё? но чем больше ешь, тем больше в раковине посуды.
и никак не получается сначала помыть, а потом поесть.

он был очень упертым. и упирался он до тех пор, пока не уперся в чье-то плечо.

В зрительном зале хлопали только двери.