(no subject)

Однажды за ужином у Игната Ипполитовича открылся третий глаз. Он понял это не сразу, а только после того, как увидел свое отражение на дне блестяще вылизанной тарелки. Глаз, как и полагается, расположился прямо посреди морщинистого лба Игната Ипполитовича.
- Ну здрасьте, - проворчал заметно постаревший с момента нашей последней встречи доктор, - этого еще не хватало. Тут двух-то без успокоительного сомкнуть не можешь, а с этим мне что теперь делать? Завтра же прооперируюсь. Анфиса, запишите меня на 10!
- Но в 10 у Вас уже есть пациент. Он по срочному делу. Это тот, у которого в ухе ракушка застряла!
- Ну, подумаешь, подождет немного, шум моря еще никому не мешал, - сказав это, Игнат Ипполитович зевнул, устало потянулся, нащупал ногами тапки под столом и удалился к себе в сноведенческую лабораторию, в которой стоял мягкий диван и аппарат для считывания снов. Этот аппарат Игнат Ипполитович собрал еще прошлой весной по модели, которую он увидел во сне. Устройство состояло из черного металлического ящика, в котором непросвещенному уму, кроме тоненьких проводов в хаотическом беспорядке в глаза больше ничего не бросится, и двух завитых проводов потолще, которые специальными присосками подсоединялись к голове желающего быть проанализированным. Желающих, кстати сказать, было не много. Большинство еще в начале 20 века распугал Зигмунд Фрейд своей монографией о сновидениях, редко дезинфицируемой кушеткой, на которой кто только ни лежал, и своей собственной персоной. Но Игнату Ипполитовичу для его скромных опытов хватало.
О своих снах и их толкованиях он, разумеется, никому не рассказывал. Только покрутившись вокруг аппарата с полчаса утром после пробуждения (а спал он теперь исключительно в этой лаборатории), довольно потирал ручки и что-то записывал в свою тетрадь. А вот с остальными пациентами он был предельно откровенен и высказывал им все прямо в лицо. Так, местный учитель биологии Роберт Геннадиевич Снегирев самолично услышал, что он «болен, да, болен по уши», потому что в его сне о лете с зелеными лужайками, стрекозами и босоножками, вдруг откуда ни возьмись появился огромный неуместный ни при каких обстоятельствах снежный ком. От заболевания этого, утверждал Игнат Ипполитович, есть одно действенное средство, которое он сам же и разработал - «Сномолин», принимайте, мол, в день по 12 раз, и спите спокойно. «Сномолин» же был выписан и продавщице местного продуктового магазина Зинаиде Аркадьевне Лацкус, после сна которой расшифровка данных аппарата показала, что не солидно женщинам ее лет грезить эротическими хоть бы и зарисовками завсегдатаев ее гастрономического логова. На прощанье Игнат Ипполитович погрозил ей пальцем и сказал, что в магазин он больше ни ногой. Во сне предпринимателя Артемия Борисовича Норкина была найдена целая дюжина конфискованных на границе ящиков консервов, а сам Артемий Борисович, к слову сказать, все отрицал и даже чуть было не сломал кулаком аппарат, за которым, по его словам, еще придут. Анфисе Геннадиевне тоже досталось, потому что в ее сне был обнаружен недопустимый уровень сахара в крови диабетика Августина Зиновьевича Пробкина. В целом, двери эксклюзивной лаборатории Игната Ипполитовича всегда были открыты для желающих, кроме тех случаев, когда Игнат Ипполитович закрывал двери в привычное для него время сна. Главное условие – не спать перед опытом три дня, чтобы не задерживать занятого и без того доктора перед началом процедуры. Если же испытуемые засыпали крепко и уверенно, спустя час их все равно расталкивали и, продиагностировав, выставляли за дверь.
Игнат Ипполитович закрыл поплотнее дверь, еще раз довольно потянулся и плюхнулся на диван, телом подняв клуб пыли, которая назад же и приземлилась. Подсоединил провода, закрыл глаза и уже почти захрапел, как вдруг почувствовал, что что-то не так. Перед двумя глазами уже поплыли горы, реки и колбаса, а вот третий глаз, не желая закрываться, по-прежнему пристально наблюдал за люстрой на потолке, в процессе жизни потерявшей несколько свисающих блестящих деталей (которые, к слову сказать, частенько приземлялись прямо на лоб пациентами и в целях оправдания именовались «ударотерапией»). «Черт знает что такое», - проворчал Игнат Ипполитович и повернулся на бок. Но тогда на фоне нового сна о теннисных мячах, подорожнике и летающем кресле, который смотрели два закрытых глаза, навязчивой рябью возник образ обоев в фиолетовый цветочек. А когда глаз совсем привык к темноте, проступили и еще некоторые значительные детали этого узора. Проворочавшись всю ночь, Игнат Ипполитович не дождался назначенного самим собой часа и со словами «Я только спросить!» ворвался во врачебный кабинет в половину десятого. Анфиса еще мыла пол и поэтому в буквальном смысле всплеснула руками.
- Анфиса Геннадиевна, срочно бросайте все и везите скорее инструменты!
Заикаясь и поскальзываясь на мокром полу, Анфиса придвинула стол на колесиках со стандартным хирургическим набором прямо к ногам старика.
- Вы знаете, что делать! Вы видели это сотни раз!
- Что, прямо резать?
- Именно! - перешел на фальцет доктор.
Под разнообразную брань Игната Ипполитовича Анфиса Геннадиевна провозилась больше часа, но глаз не удалялся никоим образом. Закрыть его с применением силы тоже не получилось. Из коридора доносился шум моря, вылетающий из второго уха пациента со срочным делом, записанного на 10 утра.
Тогда, проконсультировавшись с доктором, Анфиса Геннадиевна приняла решение заклеить глаз бактерицидным пластырем.
- Как это мы сразу не догадались, гениально! Главное, чтоб заражения не было. Так и буду ходить теперь, просто раз в три дня буду пластырь менять, - сиял довольный Игнат Ипполитович, рассматривая себя в зеркале.
– Следующий! – радостно прокричал он, стирая со лба слезы.

(no subject)

когда Мартыну Ростиславовичу нечего было сказать, он молча бил собеседников по лицу и возвращался наконец к тарелке со щами

иногда Станислав Аркадьевич и Лев Маркович от скуки с утра до вечера валяли дурака. ну а вечером дурак, потирая бока, убирался восвояси

Проснувшись однажды утром, Грегор Замза с ужасом обнаружил, что он у себя в постели превратился в самого обыкновенного человека

зиновий альбертович с волнением посмотрел по сторонам треугольника: на часах уже девять, а биссектрисы все не пересекались

однажды емельян уругваевич подавился яблоком. ему постучали по спине, дали отдышаться и постучали еще. это были наиболее определенные отношения в жизни емельяна уругваевича

максим юрьевич очень любил разнообразие, и потому по вечерам ложился, а по утрам вставал

в душе василия степановича был настоящий пожар.а маргарита ивановна, сплевывая шкурки от семечек, то и дело повторяла: "страсть-то какая"

от частых встреч с максимом григорьевичем загнулись даже грабли.

степан зиновьевич не был очень приятным человеком, но когда он молчал, все довольно улыбались и целовали его за обе щеки

саммуил яковлевич был очень хорошо воспитан. иногда треснет вас по голове, и даже не так обидно делается - все-таки воспитанный человек

емельян григорьевич очень любил домино. иной раз глядь, а он сидит - крестиком вышивает


близорукий вячеслав так и не смог передать за проезд

мясник володя напугал вегетарианца геннадия ответом на вопрос: а что у тебя на рабочем столе?


просыпал сахарок - жди коней

коробочка из-под земли

и говорил сергей много и быстро, так и хотелось поставить ему памятник на ногу

у патологоанатома григория защемило сердце. и не одно

а еще когда виталию тамаровичу было грустно, он грустил, а когда смешно - смеялся. удивительный был человек!

(no subject)

У Адама Петровича Мольберта шалило сердце, вываливалось время от времени. Дома, во избежание неудобства, он его вообще вынимал. И если вдруг кто-то внезапно шел к нему в гости и уже стоял под дверью, теребя звонок и ручку, Адам Петрович кричал из квартиры, что дома его нет, и пусть, мол, приходят как-нибудь в другой раз. Довольно грубый поворот, но чего еще ждать от бессердечного человека.
Однако в целом, он стеснялся порока сердечного и на людях ходил, затаив дыхание, чтоб не дай бог не вывалилось еле-еле закрепленное перед выходом.
На самом деле, Адам Петрович и от рождения был не складен-не ладен (слишком длинно тут, слишком широко там, слишком мало здесь), так и не смог смириться со своими нескладностями к 40 годам. А теперь у Адама Петровича Мольберта и нос отваливался, и волосы выпадали, и уши глохли. Мало врожденных трудностей, так еще и от времени подарки — отказываться неприлично. В общем, с каждым годом Адам Петрович весь будто в трубочку скатывался, в линеечку вытягивался, стремился к нулю.
Думал, ну за что ему такое? Может, в чем-то другом он лучше, может, он избранный. Все ждал знака, бдел так, что не пропустил бы, но просто не было знаков. И особенным он не был, был как все, на несколько десятков лет раскатанной трубочкой, расползшейся линеечкой и самым настоящим нулем, всю жизнь стремящимся в бесконечность.
аб

(no subject)

Однажды за обедом Роман Осипович случайно проглотил небольшой кусочек вселенной. Как бы это сказать, он не то что не подавился, но и вовсе поначалу не заметил. Только к вечеру уже, спустя несколько часов, во время променада с Ниной Семеновной под руку, глядь на небо, а там дырка! Он не то чтобы испугался, но заинтересовался. И завязался между ним и Ниной Семеновной следующий разговор:
- Вот я Вам о чем и твержу, Роман Осипович, в той книжке, что я Вам под дверной косяк сунула, чтобы Вы непременно наткнулись, так и написано: озоновые дыры — не божья кара, а дело рук человека.
- Тут, видите ли, Нина Семеновна, и человека рука не при чем. Это какой же палец нужно иметь, чтобы такое наковырять. Не знаю-не знаю, Нина Семеновна, я сейчас снова взглянул, как думаете, может, так и было?
Нина Семеновна с опаской быстро подняла голову и тут же снова опустила:
- Да нет, ну как же? Помню в прошлом году в мае не было еще ничего!
- Ага! В мае, может, еще и не было! А в июне, поди, уже начало рассасываться! Такое, видите ли, за неделю не успеется! Это я точно уверен, зуб Вам даю!
- Да не нужен мне Ваш зуб, мы ж не в кунсткамерах!
- Ладно, Нина Семеновна, не думаю, что это может быть страшно. Так и дождя поменьше будет!
- Наверное, Вы и правы, - с неуверенностью, пожевывая край губы, промямлила Нина Семеновна, - да только надо бы об этом Георгию Зиновьевичу сказать, а то он звезд каких не досчитается, снова его в пансионат везти!
- Ну хорошо, только больше никому! Может, просто подзависло, в новый день все образуется. Ну а ежели что — систему поменяем просто.
- И то правда. Ну что ж, Роман Осипович, вот я Вас целую в щеку, поглаживаю рукой по волосам и сама все это описываю, чтобы меньше от автора было. До завтра, Роман Осипович!
- Ох, Нина Семеновна, сводите же Вы меня с ума порядочно! Но Вас уж нет, а я все говорить продолжаю. Потому, предположительно, не сводите, а уже свели.
Дома Роман Осипович сначала почувствовал себя неважно, а потом с важностью отметил, что ему плохо. Важность в данном случае выражалась так: «Мне плохо! Звоните в скорую!» Казалось, что ему как-то хорошо на душе, оттого что плохо.
Приехала медленная скорая, пощупала там и здесь, ничего не обнаружила, привезла в отделение, стала делать рентгены всех мест по очереди. В определенный момент доктор так и сказал: «Вы, главное, не пугайтесь! Но у вас в желудке кусок вселенной!» Понятия, говорит, не имеет, как она туда попала и как ее хирургическим путем удалять, не повредив, но, мол, жить в таком состоянии не то, что опасно, но и по отношению к остальным несправедливо. Мол, вселенная она на то и вселенная, чтобы принадлежать всем, а не прятать ее по углам и закоулкам собственных физиологических коридоров.
Роман Осипович слушал и не перебивал, держась за живот, вспомнил дыру в небе, еще пару секунд подумал, вскочил с койки и побежал что есть сил. Напрасно халатные санитары пытались его догнать, он бежал так, будто вся вселенная была за него, а не только кусочек.
Роман Осипович уже скоро добежал до края земли и там остановился. Стал жить один и ни в ком не нуждаться, только иногда с нежной грустью вспоминать Нину Семеновну и ее книжку про озоновые дыры. И не было нужды ни в чем у Романа Осиповича, и не было забот. Потому что что же еще может быть нужно человеку, когда у него есть вселенная?
аб

(no subject)

Игнат Ипполитович в одних панталонах сидел в кресле и сквозь сумерки вглядывался в написанное посреди газетного листа. Его не одолевали ни стыд, ни холод, он просто, что называется, читал. Части лица его, по обыкновению спокойные, вели себя несколько странно. Рот был в позе готовности разместить в своих недрах несколько тарелок горячего. Нос, брови и два уха Игната Ипполитовича в это мгновение ходили по лицу его в разных направлениях, как говорится, ходуном, но беспокойства не внушали. Операционная в случае чего была прямо под боком, маленькая такая операционная под столом. В одно мгновение веки Игната Ипполитовича, плохо закрепленные на уровне 2/3, рухнули, да так громко, что звук испугал задремавший было в самом разгаре абзаца мозг, и поднялись на прежнюю высоту.
Мы-то с Вами понимаем, что Игнат Ипполитович сам совершенно тут не при чем, можно было бы в общем-то, написать и так: Однажды два глаза читали газету, брови хмурились, рот негодовал, нос пытался взлететь, а уши помирали со скуки, мозг же дирижировал в этом оркестре. И вовсе удалить Игната Ипполитовича со страницы, но все-таки из уважения к старости, его мы из повествования выкидывать не стали. Казалось бы, уж и ничто не помешает напрашивающемуся сценарию, и Игнат Ипполитович заснет. Хотя, еще раз напоминаю, что его заслуги тут абсолютно нет. Мозг снизит активность и не уследит за глазами, те, уличив мгновение, от усталости захлопнутся. Но лучше не станем заострять на этом внимание, поскольку все-таки, как-никак, личность Игната Ипполитовича, сформированная исключительно лишь свойствами частей его организма, довольно любопытна, во всяком случае, как личность героя этого наброска. Так вот, сценарий был написан, но было не тут-то! Игнат Ипполитович, и, прошу Вас, перестанем с этой минуты расчленять его, вдруг вскочил на обе свои ревматические ноги и распростер две обрюзгшие руки кверху, будто в бразильском не самом многобюджетном кино, и крикнул: «Да как же так? Да как так можно? Вот гады! Что хотят – то и творят! Совсем уже обнаглели!» Выкрикнув все это, он в бешеном темпе стал нарезать круги при помощи ножниц и бумаги. Любил он это занятие, чего уж греха таить, оно его умиротворяло. Круги обычно за ним Анфиса Геннадиевна подбирала уже на следующий день и, лишь одному Богу известно, что она с ними делала, ну уж, наверное, не банки крутила.
Нарезав необходимое для успокоения число кругов в комнате, Игнат Ипполитович поднял палец кверху и, от предыдущих треволнений растрепанный, в панталонах и весь похожий на революционера, произнес: «За кого они нас принимают? Что они себе позволяют? Я – представитель интеллигенции! Я этого так не оставлю! Я буду бороться!». И вновь показалось, что сценарий уже ясен: Игнат Ипполитович выйдет на улицу, поднимет бунт и напишет резолюцию, но мозг вдруг снизил свою активность, ревматизм повалился на кресло, а оба его глаза плотно прикрыли за собой все три створки его высококвалифицированных век.
Ну а утро вечера мудренее.

(no subject)

Дело в том, что я почему-то умираю. Они все допрашивают меня, что со мной, и почему я молчу, и отчего я умираю. И эти вопросы сейчас самое трудное для меня и тяжелое. Я знаю, что они спрашивают от любви и хотят помочь мне, но я этих вопросов боюсь ужасно. Разве всегда знают люди, отчего они умирают?..

Леонид Андреев
аб

давай-давай, распоясывай

Осьминог Василий опоздал на два часа. Морская звезда не нервничала, потому что спала, переворачиваясь с бока на бок, что доставляло ей немало неудобств и ощущений неполноценности. Тем более, у нее не было желания. Василий долго мялся в дверях, но не выдержал и сел на табурет возле кастрюли с морскими щами, потому что оттуда было неплохо видно Звезду и слышно капусту. Так он просидел минут пятнадцать, периодически тайно отводя взгляд от Звезды и любопытствуя в кастрюлю с ламинарией. Нельзя сказать, что Василий был голоден, но и что не был - тоже нельзя. Отчего бы не поесть, раз у тебя восемь ног от рождения. Вода вокруг бодрилась от болтания ими, не достающими до дна с табуретки. Все это было очень мило, но так дальше продолжаться не могло, потому что так никогда не может продолжаться.
Василий подчеркнуто скрипуче покинул табурет, приблизился к Звезде и одной ногой толкнул ее в противоположный бок между третьим и четвертым концом. Уличить его в этом было практически невозможно, потому что одна нога там, а другие семь здесь. Звезда вроде бы проснулась и сказала: "О, восемь! Пойду погуляю!" - вскочила с кровати и убежала гулять. Василий даже сказать ничего не успел, потому что делал вид, что не при чем, пряча виновную ногу за спину.
Через пару минут Звезда нагулялась и вернулась к Василию, только Василий все равно сказать ничего не успел, потому что заговорила первой Звезда: "Ты это, Вася, прости, я просто в магазине на пуфике заснула, о встрече нашей вспомнила и стремглав к тебе понеслась". Василию в нос бил запах ламинарии, и он мало что понял про пуфики, но каждый раз, глядя на Звезду, испытывал такую нежность, что пуфики на ее фоне казались черствым хлебом правда из самой лучшей бекерай.
А потом осьминог Василий и морская Звезда сидели в плетеных креслах на веранде, болтали ногами и языками (еще там была маркиза, точно помню) и делали мультфильмы про самих себя.

(no subject)

И становишься триединым —
тело,дела и память близких (с)


   И когда Измаилу Федоровичу ничего не приходило в голову, ему ничего не оставалось делать, как просто не делать ничего. Тогда он раскачивался на стуле, падал, вставал, снова раскачивался и снова падал. Так проходили часы, дни и даже годы. Их пытались задержать хотя бы на 14 суток, но было неприлично мало в масштабах всего времени, что было отведено на жизнь этой планеты.
В соседней квартире постоянно что-то происходило. Ну как, что происходило, конечно, дело этой квартиры, но каждый вечер оттуда были слышны разные запахи и голоса, так что было понятно, что за дверью той квартиры проходит не одна жизнь.
Жизнь Измаила Федоровича кому-то покажется знакомой, кто-то сочтет ее дикой, однако нельзя утверждать, что то была не жизнь. Жизнь в самом натуральном ее биологическом проявлении вместе с отправной и конечной точками, о первой из которых никто ничего не помнит, а о второй - никто ничего не узнает. То есть такая же, как и у всякого, жизнь, безосновательно растворившаяся в просторах вселенной, которую невозможно разглядеть ни из космоса, ни с расстояния соседской квартиры. Если кто-то не верит в существование такой жизни, то тут уж можно предъявить некоторые документы, которыми обладает теперь уже почти каждый житель этой планеты, кинуть прямо в лицо неверящим и крикнуть, что я, мол, все-таки существую.
Подобное, конечно, меры крайнестепенные. Лучше, считается в обществе, о своей жизни не кричать, а просто жить так, чтобы тебя услышали. Но стул Измаила Федоровича скрипел очень тихо, а сам Измаил Федорович и того тише.
Когда же Измаилу Федоровичу хоть что-то приходило в голову, он незамедлительно подходил к столу и записывал в толстую тетрадку очередное дело, которое ему было необходимо выполнить. В тетради накопилось много дел, так, что казалось, и жизни на их выполнение не хватит, но покуда хватало для их записи тетради, Измаил Федорович не торопился.
Однажды Измаил Федорович так сильно раскачался, что упал и разбился на смерть. Конечно, были у Измаила Федоровича родственники, потому бумажку об окончании ему все-таки выписали спустя время. А тетрадку его, даже не открыв, выбросили в мусорное ведро. Так что выходит, что был такой Измаил Федорович, с такого-то по такое число, не могли же мы его просто выдумать.
Только тетрадку теперь, конечно, где искать.
аб

сочинение на тему: "Мое 3 июня 2011". (г-же К посвящается)

Однажды Игнат Ипполитович заболел сам. Случилось это просто: пошел он как-то документы на продление врачевательной лицензии оформлять, сказал, что будет через час, и не вернулся. Анфиса Геннадиевна панику подняла не сразу, сперва решила насладиться одиночеством, танцевала перед зеркалом в кружевном фартучке, держала во рту шариковую ручку, будто мундштук, и разливала в стаканы вишневый компот на два лица: себе и воображаемой себе. Но спустя 24 часа затосковала даже по старикашке, позвонила Виктору Максимычу Балдееву – участковому, тот опросив, что да где, отправился прямиком в сельсовет, где бумажки и оформляют, и нашел там на лавочке исхудавшего Игната Ипполитовича, укрытого собственным пиджаком поверх вываливающегося из штанов, но все-таки заметно сократившегося в объемах пуза. На все вопросы Игнат Ипполитович отвечал только одним словом: «Ждите!» и еще блаженно крутил головою в сторону двери с надписью: «СМУК. Без стука не входить. Без предупреждения не стучать. Предупреждать за сутки». Под лавочкой валялись скомканные бумажки с зияющими пустотами в районе МП. Балдеев обалдел, помог доктору подняться и отвел его домой.
Анфиса Геннадиевна, увидев Игната Ипполитовича, ведомого под белы рученьки самим Балдеевым, погрузилась в икоту. «Алкаш старый, так и знала, спиртик-то из шкафчика попивал, небось, а календулу на именины будто бы разбил. Ясно теперь, чего к нему Мартинов с Чензановым повадились ходить, все-то у них колики, куда уж там», - Анфиса Геннадиевна могла продолжать вечно, но Балдеев, отдав честь, приставил Игната Ипполитовича к дверному косяку, откланялся и вышел. А Игнат Ипполитович улыбнулся до ушей и сказал: «Ждите!». Анфиса Геннадиевна опешила от такой грамматической неточности, принюхалась и испугалась. Алкоголем не пахло. «Значит, посерьезнее что нашел. Надо морфий припрятать». Сразу вспомнила визит богача Гашина, ссылавшегося на больной зуб. Кое-как справившись с невменяемым доктором, Анфиса Геннадиевна ждала следующего утра, которое должно было все объяснить. Но и на следующее утро из объяснений со стороны доктора последовало только: «Ждите!». Анфиса Геннадиевна решила накормить доктора, потому что сытый голодному не товарищ. Игнат Ипполитович руками одолел кастрюлю с наваренными щами, облизнулся, повернулся к Анфисе Геннадиевне и сказал: «Ждите!». Анфиса Геннадиевна заерзала на отрезке своей жизни, лечить-то некому, а тут явно грезоподобное состояние с элементами нарушения сознания (легкие формы помутнения сознания), сопровождающееся деперсонализацией и дереализацией, одним словом – онейроид. Тут уж к бабке не ходи, но сходила б. Правда с бабками в стране напряженка, пришлось лезть в справочник. В справочнике нашли адресок доктора, некоторого А.П. Чехлова. Ехали до него часов 5, Игнат Ипполитович на каждой кочке вскрикивал «Ждите!», приехали – а там будто и не ждали. Антон Павлович Чехлов в ночной рубахе, на носу пенсне в чехле, за ним не то собака, не то тетка выбежала, руками всплескивают, радоваться хотят, но ночь на дворе, радости не видно. Пригласили гостей в дом, на кушетку усадили. А Игнат Ипполитович знай одно: «Ждите!» Тут Анфиса Геннадиевна не выдержала и высказалась, что ждать уж более нет мочи, что тут случай сугубо клинический и что оперировать надо немедля. Антон Павлович Чехлов развел руками воздух в комнате и сбивчиво ответил: «Уж тут я Вам не помощник, уж тут психиатр Вам нужен практикующий», - и нацарапал на бумажке адресок некоторого Кафкина Ф.Г.
Анфиса Геннадиевна собрала Игната Ипполитовича, и они вновь отправились в путь, только жил тот доктор в замке далеко-далеко на высокой горе, и ехать туда было долго. Так что, когда спустя время Игнату Ипполитовичу надоело, он плюнул на землю и сказал: «Не дождешься!» Анфиса Геннадиевна с пониманием развернула лошадей и направила повозку домой.