March 11th, 2013

(no subject)

У Адама Петровича Мольберта шалило сердце, вываливалось время от времени. Дома, во избежание неудобства, он его вообще вынимал. И если вдруг кто-то внезапно шел к нему в гости и уже стоял под дверью, теребя звонок и ручку, Адам Петрович кричал из квартиры, что дома его нет, и пусть, мол, приходят как-нибудь в другой раз. Довольно грубый поворот, но чего еще ждать от бессердечного человека.
Однако в целом, он стеснялся порока сердечного и на людях ходил, затаив дыхание, чтоб не дай бог не вывалилось еле-еле закрепленное перед выходом.
На самом деле, Адам Петрович и от рождения был не складен-не ладен (слишком длинно тут, слишком широко там, слишком мало здесь), так и не смог смириться со своими нескладностями к 40 годам. А теперь у Адама Петровича Мольберта и нос отваливался, и волосы выпадали, и уши глохли. Мало врожденных трудностей, так еще и от времени подарки — отказываться неприлично. В общем, с каждым годом Адам Петрович весь будто в трубочку скатывался, в линеечку вытягивался, стремился к нулю.
Думал, ну за что ему такое? Может, в чем-то другом он лучше, может, он избранный. Все ждал знака, бдел так, что не пропустил бы, но просто не было знаков. И особенным он не был, был как все, на несколько десятков лет раскатанной трубочкой, расползшейся линеечкой и самым настоящим нулем, всю жизнь стремящимся в бесконечность.